Большую часть юности я провёл именно так — в обществе ярмарочных шутов и артистов бродячей цирковой труппы. Ну что, теперь я кажусь тебе более привлекательным? От физических недостатков, в которые ты как-то ткнула меня носом, не осталось и следа…
— Кто ты? Зачем тебе всё это?
— Я всё тот же Максимилиан, Эмилия. С той лишь разницей, что фамилия Ровере мне не принадлежит. Я взял её поносить на время, как костюм. Если кому-то придет в голову навестить фамильное гнёздышко этого семейства, они обнаружат лишь старика, выжившего из ума, постоянно говорящего, что сын его умер давным-давно. И даже если ненаглядный сын Максимилиан предстанет перед ним, он его не узнает. Но на бред сумасшедшего старика никто не обратит внимания… А правда в том, что его сын на самом деле мёртв уже много лет. Он был шулером и к тому же нечист на руку. В конце концов, он поплатился за то, что хотел надуть контрабандистов, с которыми у него была договоренность… Пришлось напомнить ему об обязательствах. А потом у меня вдруг в голове промелькнула мысль о внешнем сходстве. И с тех пор на свет появился новый Ровере, чуть более успешный и деятельный, чем безымянный мертвец.
— Ты убил его и присвоил чужое имя?
— Чужое имя и возможность новой жизни, дорогая моя…
— Кто ты на самом деле?
— Моё имя всё то же, что и прежде. Удивительно, как мы цепляемся за те несколько букв, слышимых нами с раннего детства. Трясёмся за них и боимся, потеряв их навсегда, потерять с ними себя. Ты удивлена?
Эмилия не находила подходящих слов. За последние несколько дней он столько раз рушил перед ней строения, казавшиеся ранее надёжными. Одним щелчком пальцев он разметал их, как карточные домики. А сейчас — очередной взмах руки, и под сорванной маской новый человек, неизвестный ей и пугающий даже больше прежнего.
— Что ты хочешь? Зачем тебе всё это?
— Всё очень просто, Эмилия. Когда-то руками нескольких сильных мира всего моя семья оказалась разорённой, имя опозоренным, а все мои близкие — мертвыми. Я хочу отомстить. А ты будешь моим маленьким ключиком, отпирающим замки, недоступные мне. При помощи тебя и твоей красоты я подберусь к ним так близко, чтобы заставить их вернуть всё сполна. Ты станешь моим козырем, моей маленькой послушной марионеткой, раздвигающей ножки в обмен на парочку секретиков и доступ к нужным мне потайным уголкам.
Эмилия схватилась руками за подлокотники:
— Этому не бывать! Тебе не заставить меня выполнять… это!
— Боюсь, у тебя нет выбора, дорогая моя! — ласково улыбнулся Максимилиан.
Эмилия вскочила с кресла и бросилась к двери, готовая бежать куда глаза глядят, неважно в каком виде и где — по снегу, грязи или болоту. Мужчина настиг её в два счёта и обхватил пальцами шею, сдавливая сосуды на шеи так сильно, что перед глазами мгновенно потемнело, и Эмилия потеряла сознание.
Глава 22. Укрощение
Едва придя в себя, Эмилия обнаружила, что вновь находится в той же комнате, что и в первый раз после пробуждения. С той лишь разницей, что сейчас она не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Она повернула голову: руки и ноги были привязаны к спинкам кровати.
— Приятного пробуждения, — Максимилиан отделился от стены и присел на край кровати, — временно пришлось разместить тебя здесь, пока восстанавливают твою комнату.
— Развяжи меня немедленно! — приказала она так, будто её слова имели власть и в этом помещении, и над мужчиной, присевшим на край просторной кровати.
— Почему я должен это делать? — с любопытством спросил он, глядя на её пухлые губы, — мне нравится то, что я вижу перед собой: прекрасное тело, молящее о прикосновениях и ласке.
Максимилиан наклонился и легонько подул на нежную кожу шеи, согревая её теплым дыханием.
— Потому что мне это не нравится. Циничный урод, насильник!
Он с неудовольствием цокнул и отодвинулся, когда она попыталась боднуть его головой, улыбнулся, выслушивая отборный поток брани, исходящий из её рта.
— Ты ругаешься так соблазнительно. Я мог бы слушать это часами, но сейчас я хочу услышать от тебя кое-что другое.
Руки мужчины легонько коснулись тонкой ткани халата на плече и сдвинули его в сторону, обнажая молочную белизну кожи.
— Я сам выбирал для тебя эту одежду. Тебе нравится? Можешь не отвечать. Главное, что мне нравится, как она смотрится на тебе. И одевал тебя тоже я. Больше всего мне понравилось надевать чулочки на твои идеальные ножки, раскатывая их по всей поверхности, касаясь твоей кожи, особенно нежной внизу, с внутренней стороны. Такая тонкая кожа, приятная на ощупь, а как там волнительно бьётся синеватая венка… Тук-тук-тук, трепыхается от взволнованной крови. Готов поспорить, что сейчас она бьётся ещё чаще, чем пару часов назад.
Слова, произнесённые мягким, вкрадчивым голосом, волновали и заставляли кровь приливать к щекам, бежать по венам быстрее, чем требовалось. Эмилия дёрнулась в сторону, пытаясь отодвинуться от пальцев мужчины, медленно развязывающих узел на поясе халата и сдвигающих его полы в сторону. Он улыбнулся, заметив это непроизвольное движение.
— Осторожнее, ты сделаешь себе больно, Эми. Верёвки врежутся в кожу, оставляя на ней нежеланные следы. Нежеланные сегодня, по крайней мере. Потому что если я захочу оставить на тебе какой-либо след, ты будешь не в силах противиться этому. Так есть ли смысл биться, затягивая узлы всё туже? Просто смирись со своей участью и получай от неё удовольствие.
— Удовольствие — это последнее, о чём я думаю, находясь рядом с тобой!
— Обманываешь саму себя. Я чувствовал дрожь нарастающего желания ещё там, в лесу. А как упоителен был поцелуй, на который ты с охотой отвечала, вцепившись пальцами в мою рубашку. И не помешай нам в тот раз посторонние, ты бы зашла так далеко, насколько возможно, предоставив себя в моё распоряжение.
— Ни за что!..
Однако на него словно не действовали её возмущённые возгласы. Он отбросил в сторону полоски тонкого пояса и, подцепив невесомую ткань пальцами, раздвинул полы халата, вдоволь наслаждаясь видом быстро поднимающейся и опадающей груди, впалого живота, скользнул взглядом ниже, на треугольник между бёдер. Она попыталась сжать ноги, но не получилось: веревка крепко удерживала ступни так, что можно было насладиться видом немного раздвинутых в стороны ног, открывавших взору то, что было обыкновенно спрятано.
— Как я и говорил, — довольно выдохнул Максимилиан, коснувшись пальцами внутренней кожи бёдер, — так сильно взбудоражена.
От его слов по коже побежали мурашки. Хотелось бы верить, что от холода обнажённой кожи, а не
